Французские мои новые книги пахли типографской краской. Как Машиным маслом или керосином. Они были жирные! Буквы и страницы жирные. Оставив меж страниц белый лист можно было вынуть его с отпечатавшимся текстом. Книги пахли как примус. Я любил каждую новую книгу. Только во Франции у меня вышло 17 книг. Семнадцать!
    Francais любили делать книги. Они не экономили. Бумага была толстая, вязкая, поля большие. Текст размещён с удобным разумным интервалом, шрифт был удобен как кресла. Единственная проблема, что всё это дебелое тело книги упруго не разделялось на страницы, стоило оставить его на момент, как книга захлопывалась. Читать нужно было обеими руками, и иметь закладку, либо, оставляя книгу, переворачивать её спиной вверх. Как французская кухня - французская книга - шедевр. Снимаю шляпу, о француза!
    Сейчас я их всех лишился. У меня моего только "очко, очки и тапочки", как гласит зэковская поговорка. Ну это не совсем так, конечно. Во временном пользовании у меня есть английская книга "London in the 60-th". Это книга фотографий крупного формата, и как свидетельствует название, она содержит фотографические снимки лондонской жизни 60-х годов. На обложке юная модель Твигги подымается по лестнице. Щербатый президент Вильсон в манерной позе стоит среди четверых одинаковых как цыплята в инкубаторе Биттлз и смотрит всё куда-то как бы на невысокий полёт самолёта. Там есть Мик Джагер - молодой в компании своих музыкантов-прощалыг идущий по парку - все осовевшие и странноликие от наркотиков. Там есть играющий в карты отец Джеймса Бонда - Ян Флеминг, а с ним рядом, подбоченясь, стоит красотка - символ хорошей жизни. Есть там и совсем юный Шон Коннери - рядом с бутылью водки "Смирнофф". Похожая на юного барашка Сю Лайон - шестнадцатилетняя актриса, сыгравшая, только что в фильме Кубрика, Набоковскую Лолиту запечатлена на премьере своего фильма в Лондоне. Она не смогла посмотреть фильм в Соединённых Штатах - только после восемнадцатилетия. Там есть похороны Черчеля, каре морских пехотинцев в белых шапочках, с гробом в середине, гроб покрывает английский флаг; снимок сделан сверху. Там есть бутики и модники, домохозяйки и английские девушки, в тёмных очках - короче целая эпоха. Девушка, которая прислала мне книгу из Лондона, написала: "Я думаю, Эд, сейчас ты нуждаешься в тюрьме в Images", т.е. в образах. Девушку зовут Space Angel, и она права. В тюрьме нет пространства, и ежедневно второй год я вижу одну картинку - Image.
    От Space Angel я получил ещё несколько книг. Книгу под названием "Terrorism" - невинное историко-теоритическое исследование, только с одной иллюстрацией: на обложке. В объектив фотоаппарата врезана фотография с пресс-конференции баскских сепаратистов - лица их скрыты масками. Но самыми первыми книгами, присланными Space Angel, были: тяжёлое квадратное пособие по йоге, с более чем шестьюстами различных поз, и книга "MR. Nice", написанная известным drug-deolek(ом) Ховардом Марксом. Этот парень отсидел семь лет в американской тюрьме. Но книга лишь от части о тюрьме, на самом деле это подробное описание жизни мистера Маркса, перечисление сортов марихуаны и гашиша, которые он курил, его жён и детей, его путешествий по миру и даже в Северной Ирландии. В его книги есть портрет американского оперативника, выследившего Маркса, ну что, такой же маньяк, как и оперативники ФСБ...
    Space Angel - то есть Ангел Сфер, прислала мне из Лондона даже подушку. Я, правда, её не видел, подушка поступила на склад. Но это уже не о книгах.
    Ещё у меня есть Пакет-бук Суворова "Ледоход". Прислал мне её неизвестный мне гражданин из Сибири. Я не очень читал "Ледоход" - перелистнул и всё. Почему-то мне глубоко безразлично, кто на кого собирался напасть: Россия на Германию или Германия на Россию. Важно кто победил.
    У меня есть два Кодекса. УПК, действие которого заканчивается через одиннадцать дней и Уголовный Кодекс, жестокосердный к свом гражданам как к врагам. Поверх всей этой горки книг, сложенных пирамидой от больших к меньшим, лежат три моих книги, вышедших, когда я сидел в тюрьме: "Охота на Быкова", "Моя политическая биография" и "Книга Воды". Русские книги за последние лет десять стали значительно лучше выглядеть. Ранее они выгладили как одинаково постные, убогие гробы. Обложки были скучные. Теперь выглядят веселее и достойнее, почти как западные. Помню, что обложку моей книги "Oscar et les semmes" (русское название книги - "Палач") сделал для издательства Ramsay мой друг странный парень художник Роман Слокомб. Он ходил в шлеме танкиста или авиатора, ездил на велосипеде и дважды был женат на японках. От второй японки у него были суперстранные дети. Так вот, Слокомб срисовал мою физиономию с фотографии, сделанной другим моим приятелем Вильяом Бруи (впоследствии ставшим моим недругом). Вильям сделал целую серию суперских, классных, элегантных, исторических фотографий к выходу моей книги "Палач". Он нащёлкал меня в кожаной фуражке, в сапогах, с хлыстом, в кожаном таком набедренном поясе, ошейник, запястья украшены кожаными браслетами с шипами. Всю эту красоту дополнили две голые девки. Был 1986 год, и я был далеко впереди своего времени (а книгу "Палач" вообще написал в 1982-ом!). В те времена садомазохистская тематика была "табу" для серьёзной литературы. И во Франции, и в Соединённых Штатах. Потому фотографии, гордо принесённые мной в service-de-presse, остались нереализованными по большей части. Одну самую приличную: я в костюме токсидо, с бабочкой и голыми девками у моих ног напечатал французский "Плейбой". Ещё несколько фотографий были опубликованы там и сям, и всё. Французы испугались. А Роман Слокомб сделал мою физиономию на ярко-красном фоне. Он перерисовал фотографию с бабочкой и в токсидо. Только лицо. Получилось просто дьявольски здорово и страшно. Вообще-то Слокомб был модным автором цветных bande dessinee - комиксов. В книжный бизнес привёл его я. До этого он выпускал книжки, вроде "28 японских туристок" - цветные портреты в рост японок после катастрофы автобуса. В бинтах.
    Все мои книги, когда я выехал на ПМЖ в Россию, я вывез к Мишелю Бидо, этот мой приятель жил во флигеле большого парка под Парижем. Книги были в ящике, и Мишель сгрузил все мои ящики в cave, что значит пещера, т.н. в повал своего флигеля. Вроде они там благополучно некоторое время лежали вместе с несколькими ящиками моих личных бумаг. Я говорю "вроде", - потому что постоянной связи с Мишелем Бидо у меня не было, потому я ничего не знал о судьбе всех этих тысяч почти книг, среди них больше сотни моих собственных: на французском, английском, немецком и ещё более двадцати языках, даже греческом. Из этих пяти тысяч не моих книг, может, половина была с автографами авторов друзей писателей Франции. Несколько лет назад я узнал от друзей-французов, что часть моих книг, а, может, и рукописей постигла трагическая судьба, вполне в моём духе. Случилось же вот что. Рыжий, худой как щепка Мишель Бидо, отправился в Таиланд. Ничего особенно удивительного в этом факте не было. В своей жизни Мишель Бидо путешествовал на мотоцикле по Индии, где влюбился в малолетнюю проститутку, и написал об этом неплохую книгу, изданную во Франции под названием "Лолита-Калькутта". Ещё Мишель побывал во многих странах Азии, где выращивается опий и индийская конопля. Когда Мишель не путешествовал, - он сидел в горах Пиринеях в деревушке Кампрафо (население 7 тысяч человек зимой 11 - летом) и стучал на машинке. Уехав в Таиланд, Мишель там затерялся и не вернулся, через обещанные четыре месяца. Некий солдат, бывший капрал Иностранного легиона, которому Мишель сдал свой флигель, решил, что Бидо погиб в Таиланде. И стал растапливать камин книгами, вытаскивая их из cave. Что взять с капрала иностранного легиона, ему же надо было растапливать камин. Начал он, я полагаю, с русских книг. Потом Мишель вернулся из Тайланда. Часть книг осталась жива.
    Жалко, конечно, книги. Каждый автограф - это дружба, воспоминания, кусок жизни. А что делать, что было делать? Жить, ничего не теряя? Тогда нужно было просидеть всю жизнь в каком-нибудь Харькове, где меня постигло совершеннолетие. Я начал терять рано. И учился искусству терять. Всё. Книги, товарищей, предметы, к которым привык, обручальные кольца, крестики, часы, любимых - все дорогие сердцу предметы, по которым человек, как по следу, приходит в прошлое. В 24 года я приехал в Москву с бывшим чемоданом. За семь лет у меня собрались книги. Через семь лет я уехал на Запад. На двоих с женой у нас было три чемодана. Один из них содержал любимые книги. Ещё через шесть лет, перелетая Атлантику из Нью-Йорка в Париж, я уже перевозил с собой только рукописи. И две гантели. Авиакомпания "British Airways" задержала мой чемодан. Его вручили мне через несколько часов с извинениями и растерянными улыбками. Думаю, я был первый и, возможно, последний пассажир, путешествовавший с чугунными гантелями, каждая по три килограмма. Но уже ни одной книги. Потому что в Соединённых Штатах я прошёл окончательный, завершающий курс обучения искусству терять. Когда в 1976-1978 годах работал mover(ом) вместе с шофёром белорусом мы перевезли многие десятки тонн пожитков бедняков эмигрантов. Книги! Сколько их было! Умирал старик эмигрант, и его русские книги наследники не брали, на хер им русские книги в Нью-Йорке? Их сваливали на край тротуара аккуратно, так там было принято. Чтобы вечером их забросил в медленно поворачивающийся барабан мусороуборочной машины негр-мусорщик, и там, в чреве, они бедные были бы раздавлены железными, неумолимыми зубцами. Наследники выбрасывали и письма, и тетради, исписанные тетрадки. Может, там были погребены шедевры литературы! Закончив этот курс безжалостности и жестокосердия, я понял тщету земную. Так что бросить в Париже пять тысяч книг, среди них сотню моих собственных и рукописи, было плёвым делом. Легко! Я не плакал как Гоголь!
    Книги обладают свойством собираться ко мне. Стоит мне где-нибудь кинуть кости, растянуться, и мне тут же дают книги. И ещё! И ещё! В России у меня немедленно собрались книги, обширная, как говорят, библиотека. Я её раздувал, чистил, она размножалась. Уезжая на Алтай, где меня арестовали, я бросил тысячи книг в квартире на Калошином. Надеюсь, хоть часть их вывезла крошечная Настя. Ну что делать, что делать, нечего. Так вот. Есть партия - хотят ликвидировать. А когда я пришёл в тюрьму, то был гол, как сокол. "А Вы, говорят, крайнюю плоть заверните". Завернул.
    Нет у меня ни хера. Ни за крайней плотью, ни в ухе. Гол я как труп, или младенец. Голым пришёл в мир, голым уйду, вот оставлю Вам свои разговоры. Мои книги есть у человеческих детёнышей. Я надеюсь, что начитавшись моих наставлений дети перережут своих родителей. Ну, дети моих следователей и гонителей. Надеюсь! Дети этих генерал-полковников... и прочих.... прокуроров...
    Одна из сильных обложек моих книг была обложка голландского издательства "Верелдбииблиотеек" для "Палача". По-голландски книга называлась "Поцелуй таракана". Так вот, на ровнозелёном фоне повёрнутый влево женский профиль: губы, нос, подбородок. И никакого таракана. Очень выразительно. Нос, губы и профиль были похожи на соответствующие части лица Девочки-дощечки Наташи Долгих, с которой я позднее имел роман в России. После меня она некоторое время тусовалась с пацаном по имени Муммий Тролль. Толантливый пацан, надо сказать. Может быть лучший из набора, который мы имеем. Это Наташка приучила меня к Муммий Троллю. Парень не боится включать в свои стихи происшествия из газет. Как молодой Лу Рид; правда к старости Лу Рид скурвился и обнимается с президентами. У Мумий Тролля неподражаемое это его "парочка простых и молодых ребят/ В подворотне нас ждёт маньяк/Хочет нас посадить на крючок", а ещё: "Уходим, уходим, уходим!/Наступят времена потише/Владивосток две тыщи..." или "Красавицы лишились своих чар". Логутенко зовут пацана.
    А то помню, в издательстве "Синтаксис" у Марьи Васильевны Розановой участвовал я в производстве двух своих книг: "Подросток Савенко" и через пару лет - "Молодой негодяй". В особнячке за ржавыми серыми воротами, стоящими в неухоженном дворе. От станции нужно было ещё минут тридцать шагать до неухоженного двора и облупленного особнячка в местечке, называемом, Фонтенэ-о-Роз, под Парижем. Участвовал я тем, что складывал отпечатанные брошюрки книг одна в одну в определённом порядке. Я вообще человек исключительно трудолюбивый, что быстро заметила Марья Васильевна, и до сих пор держится обо мне хорошего мнения. Печатал мою книжку внизу в cave, куда Марья Васильевна загнала свою типографскую машину, типограф Мишка. Правда, переплетать книгу возили во французскую переплёточную.
    Небольшой плоский кирпич - прямоугольная лепёшка книги ест гениальное изобретение человечества. Скольких сбили с пути книги - подумать только! Библия и евангелия были причиною стольких войн! А книги Маркса! А "Майн кампф!" А "Учебник Городского партизана" Маригеллы!
    Самые интересные книги, конечно, подрывные. Взрывающие общество. Взрывающие оклеенную серыми грязными обоями сферу над нами - а там проглядывает в дыру чёрный кромешный неспокойный хаос. Вот какие книги нужно писать. Чтоб взрывался этот большой горшок над нами, защищающий человека, а за ним никакой лучезарной синевы, - чёрное небо, и планета Сатурн летит огненной дисковой пилой, и вид её ужасен.