16 мая 2002 года я получил в кормушку газеты. Пухлые такие. Внутри "Независимой газеты" обнаружил ещё и приложение к ней "Ex-Libris". Развернул и увидел СЕБЯ промеж ментов. Три четвёртых первой полосы Ex-Libris(а) занимал материал о моей книге "Моя политическая биография", а сопровождал материал длинная цветная фотография: бытовая сценка: менты ведут куда-то зэка. Бородка и очки изобличают в зэке преступника категории белых воротничков. На устах моих цвела улыбка. Спокойная и отстранённая. Словно это не меня ведут по коридору пять Ментов, забубенных, как стрельцы.
    Так я выглядел ровно год назад, в мае 2001 года. В тот день меня привезли в суд слишком рано. Скорее всего это было ухищрение, позволяющее избежать встречи с журналистами и сторонниками. Меня приземлили из автозэка на зелёную траву-мураву и, прикрепив наручниками к старому опытному менту, быстро протащили под кронами деревьев в узкую боковую дверь суда. Всё это время рядом потело под мундирами милицейское мясо. Но они не могли заглушить запах природы, едкий и великолепный. Природа Кислова-то попахивала одновременно хвоёй и лимоном, ей-богу как писька молоденькой девчонки. Они протащили меня в двери как в игольное ушко и спустили в подслеповатое помещение, где дрожала зарешёченная и упрятанная глубоко в стену лампа. Помещение только что отремонтировали или реконструировали, и оно жгло ноздри сырым бетоном. Узника спецслужб, меня поместили в камеру одного, а то ещё разглашу сокамерникам тайну. В хате был жуткий срач: обрывки газет, скорлупа семечек, пустые пластмассовые бутылки, во множестве запятые-окурки, по-зэковски дотянутые до самого фильтра.
    Меня доставили в Лефортовский межмуниципальный суд по поводу ходатайства моего адвоката сменить мне меру пресечения. Адвокат просил в своём ходатайстве заменить мне содержание под стражей подпиской о невыезде, либо залогом. Несколько депутатов Государственной Думы готовы были поручиться за меня. Я лично был стопроцентно, железобетонно уверен, что не для того они - ФСБ - меня так дорогостояще, так трудоёмко и с такой помпой , чуть ли не ротой своих гуннов брали на Алтае, чтобы так легко по первому требованию выпустить из своих рук. Адвокат в свою очередь твёрдо знал, что Лефортовский межмуниципальный суд за время своего существования ни разу не сменил меру пресечения арестанту из Лефортовской тюрьмы, то есть находящихся под арестом в следственном изоляторе ФСБ. "Лефортовский межмуниципальный - карманный суд ФСБ и, конечно, меру пресечения не снимет, - сообщил мне Сергей Беляк, - но придут СМИ, мы надеемся, что придут, возможно, будет телевидение, и пока ты идёшь по коридору, в зал их, конечно, не пустят, тебя увидит внешний мир в лице этих СМИ. Ты приготовь, Эдуард, какой-нибудь короткий лозунг, - посоветовал адвокат, - ты его выкрикни журналистам. На связные объяснения у тебя времени не будет. Рассчитывай на 15-20 секунд".
    Он задал мне задачу этим лозунгом. Я вообще-то целых десять лет только и делал, что придумывал лозунги. Для демонстраций, для газеты. Некоторые получались очень удачными. Так, в 1996, когда на выборах победил Ельцин, мы дали в газету вертикальный лозунг "Россия опять дала Ельцину!" А на той же полосе, под небольшой фотографией Зюганова мы дали лаконичное пояснение: "А этому не дала!" Колонна НБП на демонстрациях оппозиции была и самая молодая, и самая остроумная. "Ешь богатых!" "Капитализм - дерьмо!" или "Хороший буржуй - мёртвый буржуй!" Даже вполне простой лозунг "Революция!" мы превратили в грозный рык под грохот ботинок нацболов: "Ре-во-лю-ция! Ре-во-лю-ция!"
    И вот я приехал в Лефортовский суд, сидел в цементной вони и всё ещё тужился придумать. Дело в том, что я так и не придумал. У меня не было лозунга! У меня были варианты, но не один из них мне не подходил. "Я - (пауза) - политический заключённый!" Это звучало правильно, было чистейшей правдой, но лучше бы кто-то говорил это обо мне: Лимонов - политический заключённый. "Я в плену у обезьян",- звучало интеллектуально, книжно. Потребовать самому себе свободы? "Свободу Лимонову! Свободу мне!" - звучало неудачно, между тем на самом деле только этого я и хотел: Свободы! Далее, если следовать по пути развития каламбура меня ожидали стихотворное: "Лимонов жил, Лимонов жив, Лимонов будет жить" или цитатное: "Сбейте оковы, дайте мне волю, и я научу вас свободу любить!" Я безжалостно отбросил все варианты.
    "Всех не пересажаете!" - годилось больше для группы заключённых...
    Короче я сидел и паниковал. Скоро меня подымут в зал суда, а мне нечего сказать! Хорошо ещё, что поскольку меня привезли раньше срока, журналисты, которым и должен был предназначаться мой лозунг не поджидали меня ещё у здания суда. Привезли меня в 8.30, суд ещё даже был закрыт, заперт на ключ. Таким образом у меня оставалось время. Усевшись на клочок журнала, спина прямая, к бетонной сырой стене не прикасаюсь, я принялся выжимать из себя лозунг...
    Когда меня подняли на верх заповедным, самым хитрым ментовским маршрутом, спрятав от журналистов, и наш кортеж наконец выскочил на журналистов (и стоящих в две шеренги национал-большевиков) я не выдавил из себя ни звука. По простейшей причине: я не нашёл искомую формулу, все варианты были мною отброшены как пошлые и неадекватные. Потому я прошествовал под вспышками камер и объективами, прикрытый лишь улыбкой. А за улыбкой у меня была Нирвана, Великая Иллюзия, Отчаянный Дух радикала. Улыбка и была моим лозунгом. Я прошёл, улыбаясь. Внутри зала, по-быстрому судья, опросив присутствующих, начиная с меня и кончая прокурором, оставила ходатайство адвоката без удовлетворения. Мне надели наручники и повели обратно, в бетонный подвал. И я опять улыбался...
    И вот, год спустя 16 мая 2002 года, я вижу эту свою улыбку. И я стал размышлять над улыбкой. Прежде всего я подтвердил себе, что да, только эта улыбка была адекватным, единственным и полным выражением всей моей сути. Моим протестом и моим заявлением, моим кредо и моим способом борьбы. По самому низшему баллу это было "уместно и стильно", но по высшему - "мудро". Жалко бы я выглядел, если бы крикнул: "Я - политический заключённый!" Ну разумеется, я политический заключённый. Режим "просвещённого абсолютизма" установленный в России бледным подполковником не терпит конкурентов, никаких политических партий и лидеров их помимо отца граждан - подполковника и его окружающих офицеров. Лидеру политической партии - мне место в тюрьме. Но это обстоятельство - только частность. Я - такой как я есть, с моими книгами, с не по-русски подвижным бешенным талантом, с экстраординарным жизненным опытом гражданина мира, писателя, солдата и друга солдат,- весь от макушки до пяток я отвратителен персонажам "Ревизора" и "Мёртвых душ" населяющим российские кабинеты. Среди Чичиковых, Молчалиных, Скалозубов, Добчинских, Ноздрёвых, Коробочек и Маниловых я не должен бороздить улицы, но должен быть изъят из обращения. Пророк новой революции против цивилизации я должен сидеть в тюрьме! Это все перечисленные мною частности. Я не мог их объяснить за те 15 или 10 секунд, которые шёл по коридору от двери в зал судебного заседания. Улыбка - это был общий суммарный ответ мой на их агрессию против меня. Вы хотели уничтожить меня - а я улыбаюсь. Вы хотели, чтоб я скулил: "Попираются права человека!", чтоб верещал: "попираются...! Права..! человека!", а я Вам эту улыбку.
    Есть известная улыбка Будды. В ней - знание Нирваны. Великой Отрешённости от земного, Великого Покоя. Отринув страсти, но с Высшим Сладострастием, сложив губы сердечком Будда вкушает Вечное Великое отсутствие присутствия. Нет, моя улыбка была проще. Я ещё не сравнялся с минералами в спокойствии. Хотя и моя была улыбкой Сверхчеловека. Это была Улыбка Превосходства. Над бледным подполковником, над его государством, над его генералами, над тюрьмой. Я расшифровал её сейчас интеллектуально,- мою улыбку. Но появилась она у меня на губах год назад - спонтанно, сама собой, как инстинктивное и единственное решение.
    И я продолжаю расшифровывать мои улыбки. В тюрьме есть время наблюдать над самим собой. Я обнаружил, что я куда более высокоразвитое существо, чем я о себе думал, когда жил на свободе. Два месяца я сижу один в камере и не только не страдаю, но наслаждаюсь одиночеством. Попутно в тюрьме я открываю о себе всякие детали, недоступные мне доселе. Частично мне подсказывают извне, несколько душ, близких мне. Вадим Пшеничников - мой корреспондент из шахтёрского города Анжеро-Судженска в Кемеровской области, открыл мне загадку болезни, одолевавшей меня в 1988-1991 годах в Париже: странных болезненных жжений в груди, как раз в центре грудной клетки, там где солнечное сплетение. Я сквозь годы описал симптомы и течение этой болезни в нескольких книгах: в романе "Иностранец в смутное время" очень подробно, ею страдает мой альтер-эго Индиана, и частично в "Анатомии героя", где высказываю предположение, что это жена Наталья Медведева довела меня до такой болезни. Кульминации болезнь достигла в 1990 году. В те годы я истратил массу денег на различные, самые современные обследования. У меня не нашли ни туберкулёза, ни рака, ни СПИДа никакие сверхсовременные приборы. В, конце-концов, французский врач из профсоюза печатников, куда я был приписан как литератор, успокоил меня, диагностировав мою болезнь как "юную астму". С тех пор я придерживаюсь сразу двух вариантов объяснения болезни мучавшей меня довольно круто в 1988-1991 годах: "юная астма", "стерва-жена".
    И вот в тюрьму я получаю письмо от Пшеничникова, где он мне сообщает вот что (цитирую выборочно): "у Вас не то, не астма, как Вы думаете"/.../ "Это называется раскручиванием центра. У человека есть семь энергетических центров, или по-индийски "чакр", которые соответствуют важнейшим нервным узлам. Четвёртый, или АНАХАТА (инд.) или солнечное сплетение самый сильный. Он лучше всего реагирует на переживания человека. Йоги знают, что эмоциональная и мыслительная среда человека тесно связана с его физиологией и прямо воздействует на неё, именно через чакры. Переволновался, много думаешь, устремлён к чему-то - обязательно скажется на нервной системе, если чувство сильное. А через нервы - на организме./.../ Интересно (это и описывается в источниках), что такие "священные боли" (индусы так их называют), посещают только глубоко мыслящих и переживающих людей, простому истерику они не страшны. Ещё интересная деталь - одинаковую реакцию дают переживания как позитивные, так и негативные. Мечта о чём-то прекрасном, глубокое вдумывание, мысли о вечном, так же раскручивают солнечное сплетение как и отвращение к людям, лицезрение негативного, сильная тоска. Болеешь не от того, что обращаешь внимание на высокое или низкое, а от того, что сопоставляешь их в своём сердце. Психика как бы не срабатывает от их столкновения..."
    Докторское авторитетное объяснение Пшеничникова я безропотно принял. Дело в том, что после года переписки с этим, никогда не встреченным мною человеком, я убедился в его способности и считаю, что он мне послан для ориентации. Дело в том, что я мистик. Я верю,- что существует параллельный нашему мир и он говорит со мною на выразительном языке знаков, подаваемых мне. Я упомянул о некоторых из моих мистических опытов (experiences) в книге "Анатомия героя". В моих лучших книгах действие разворачивается ещё и в пятом измерении - мистическом (если считать три пространственных и одно - четвёртое,- временное). Конечно, тем, ну назовём их "профанами", тем кто непричастен к параллельному миру, кто непроницаем как бетонный блок, тем не понять откуда рвущийся яркий свет, не понять знаков оттуда. Критик А. Зайцев в "Интернете" вообщем высоко оценивая мои книги пишет об "Анатомии героя": крепкие главы просто завалены грудой горячечных историй".
    После горячечных историй, частично воспроизведённых в "Анатомии..." случились и другие, "горячечные". Вот какая запись есть в моём дневнике за август 2000 года: "В ночь с 17 на 18 августа 2000 г. в избе Артура и Марины (Тахтоновых) алтайцев, в селе Боочи (Онгудайского р-на) я проснулся при полной луне от звуков гонга (и больших хриплых труб). Рыжая Луна (полная) в окне над горами и долгие звуки гонга. Я вначале думал, что это алтайское религиозное празднество и что ходят по дворам, и бьют в гонг. Но затем я подумал, что это религиозная музыка в кассете в автомобиле (накануне приехали гости). Гонг звучал долго, не давая мне спать. Утром я узнал, что никто кроме меня гонга не слышал. Однако на стоянке в горах, куда мы поехали утром (под мелким дождём), оказалось, был сам Далай-Лама и потом приезжали Ламы и установили ступу (на месте где сожгли останки одного из предков Артура,- девятого, если считать в прошлое, который был буддистом). Ступа установлена в месте где центр Азии - равноудалённый от всех океанов. Ступа - это ступенчатый памятник, с металлическим шаром и полумесяцем под ним. И два шарфа повязаны - синий и белый. Центр мира".
    Тогда мною не было записано, но Айдын - дочь хозяев, -девочка - подросток рассказала мне утром, что подобные звуки гонга слышала на стоянке в горах, где Центр Мира. А Центр Мира и ступа находятся на земле принадлежащей Артуру, это родовые земли Тахтоновых. В той небольшой высокогорной долине где Цент Мира,- стояла чудесная тишина. Я и Виктор Золотарёв вместе с Артуром поднялись к ступе. Музыка гонга и труб услышанная мною ночью была очень мощной, поразительной и не вызывала никаких сомнений в своём происхождении. Когда я её слышал ночью, то как это свойственно человеку, стал вначале искать ей рациональное объяснение. Не найдя (и подкрепив себя тем, что расспросив своих спутников - убедился, никто из них ничего не слышал) и получив от Айдын свидетельство, что музыку гонга в этих местах слышали, я истолковал музыку как символическую,- мы только что вступили в Алтай, он принял нас и нас ожидает могущество. Ибо музыка была могучая.
    Но я неверно истолковал знамение. Я недооценил медную полную луну и недослышал скорбных звуков труб. А они были. Я недаром сейчас вставил в скобках те элементы которые упомянул первично. Трубы были. И мрачная кровавая ржавая луна. Алтай отталкивал нас тогда. Нас предупредили оттуда. Нужно было повернуть! Экспедиция оказалась несчастливой. Уже ровно через три месяца в ночь с 17 на 18 ноября 2000 года Виктор Золотарёв, это он привёз нас в Боочи,- погиб, был выброшен из окна в городе Барнауле, а 7 апреля 2001 года я и Сергей Аксёнов были арестованы и второй год сидим в тюрьме. 4-й пассажир - Артём Акопян продал нас (таким образом с ним тоже случилось несчастье), таким образом избегли мрачное предсказание гонга только двое Шаргунов - водитель УАЗа и Шилин - мой охранник. 31 марта 2001 года, ещё до моего ареста, при невыясненных обстоятельствах погиб ещё один человек побывавший со мной на Алтае - майор Саша Бурыгин.
    Таково моё "горячечное" видение и его ужасные последствия.
    Пшеничников никогда не назовёт знаки из параллельного мира "горячечными". Вот что он мне написал 26 марта, перед тем как уехать на север в страну хантов, на заработки: "Поэтому быть философом в 20 веке - атавизм, как и быть религиозным догматиком. Герой нашего времени - писатель, он возьмёт должное и из философии и из религии. Учиться нужно по хорошей литературе.
    Вообщем великие аутсайдеры были всегда в любую эпоху. /.../ Они были первые, они создавали моду. /.../ Но важно то, что они были первопроходцами, дизайнерами идей, а не рядились в ширпотреб ("негритянскую бедность" - из "Иностранца в смутное время"). Все великие книги 20-го века - про ежедневные несложные приключения писателя, и главное - про его отношение к деталям жизни. Когда читаешь Эдуарда Лимонова, всегда неважно, что с ним происходит, сидит ли он в "МакДоналдсе" в образе своего героя-поляка из "Палача" или разгогваривает с Дали, Шемякиным-Алексом или Грегори Корсо. Больше всего ждёшь что он скажет по поводу того или иного явления или человека, заранее предвкушаешь. Благодаря его рентгеновской честности глазами Лимонова ты видишь мир в чистом виде, сухой остаток. Вы, Эдуард Вениаминович, могли бы описывать одно и то же явление по нескольку раз, и каждый раз было бы интересно. В этом секрет каждого таланта большого,- и вашего - когда человеку есть что сказать, он честный, прямой, отдельный, непродавшийся, сильный, тогда ты способен увидеть его глазами мир, как соединение силовых линий, энергий, законов, страстей. Что там какой-нибудь мямля философ, который говорит про падение нравственности и прочее. Лимонов же говорит: А.- художник абстракционист, но у него геморрой и он боится, что у него будут есть на халяву. В.- все рассуждал о геополитике, а сам занимается подковёрными интригами, Шемякин - рубака в кавалерийских сапогах, а мескалин попробовать струхнул, и вообще в душе - правая личность и ретроград, ему бы семейные трусы и пивко, а не кисть и эстетскую курительную трубку. У Баркашова ковры на стене и молчаливая жена. Это и есть Лимонов, великий русский рентген. Миром правят строго определённые грубые интересы для брюха, для чувств, для эго, семейные, правые, животные: если сдёрнуть с них весь этот пустой базар, демократия, права человека, культура, искусство, то останутся спаривающиеся пауки в банке. И ты имеешь силу сказать, вслед за Лимоновым: да нет ничего в этом мире, кроме пустого базара и отдельных честных гениев, учителей, на которых можно равняться. Можно не иметь работы, квартиры, машины, а иметь зачитанные тома Лимонова, Миллера, Буковски, Керуака,- и так будет честнее. /.../ "Собирайте сокровища на небесах",- как говорил Иисус, тоже врубался мужик во многое, жалко, что попал в дурную компанию. Ну, в общем вы извините за такую грубую лесть, я действительно так считаю. Самое главное - быть объективным, живым, говорить обо всём, как оно есть. Старые формулировки нам не нужны. Мораль нам не нужна, она нужна толстым и благоустроенным. Нам же нужно побольше всяких нестандартных святых имморалистов 20-го века - поэтов, которые запиваются и начинают писать прозу.
    Вот как интересно, Эдуард Вениаминович, всегда самое главное - это продажный человек или нет в широком смысле. Можно грузить мешки и читать Ницше, можно рассуждать о Ницше и постоянно интриговать, чтобы тебе повысили ставку в университете. Казалось бы, какая мелочь! Обыватель постоянно ждёт, какие будут новые критерии аутсайдерства. Скажи ему, что самые крутые подвижники носят теперь кольцо в носу, и он кольцо нацепит. Все они думают, что можно оставить свою душу и сердце в покое, с Санта-Барабарой, а внешне носить кольцо в носу, и будешь Лимоновым. Некоторые даже не представляют, бараны, что можно и на своё "эго" наплевать /.../ Ницше Ницшем, а Манька и детки врозь /.../
    Потому, что ни говори, а Вселенная ласкова к философам - писателям - аутсайдерам, и втайне куда больше их любит, чем весь остальной сброд, хотя и не показывает этого явно, и лучшие люди вот в тюрьме сидят. Она не говорит им "да", чтобы никто не услышал, но улыбается и кивает головой тихонько эдак. Честный мыслитель имеет точку опоры, космическую истину - свою честность, самоотверженность, готовность излить себя без остатка и взрезать то, что обыватель ни за какие коврижки не отдаст - своё "эго". И это его счастливая судьба: хотя и поплакать придётся вначале, но он поступил правильно, счастливо поставил на честность, на бескорыстие.
    Хитрый, и подлый мир говорит - мыслитель думает о высоком. О психологии бессознательного, о высоконравственности, а великие святые 20-го века говорят - мыслитель говорит обо всём, он рассматривает примитивные стороны жизни даже более пристально, чем бессознательное. Потому что быт и привычки и деньги и секс - это и есть космос, в чистом виде, без обиняков, а философия - это ни про что: так, для диссертации. В религии, кстати, тоже самое - самые самые серые болтают о грехе и посте и пресвятой Троице, а самые умные никого не обвиняют и никого не грузят, а только постоянно купаются в благодати божьей и привечают Марий Магдалин и берут на небо безымянных разбойников с креста.
    Поэтому во все времена были только подвижники и серое стадо. Когда-то они ходили в рясах, потом в костюмах; наверное и в набедренных повязках им ходить приходилось, и в шубах. Соль земли - подвижник, йог, мыслитель, а не формальный философ, преподающий россиянам в университете бессознательное. Между этими ребятами, в равной пропорции разбросанным по эпохам, странам и континентам существует незримая космическая связь. Все они - единое братство мыслителей. Они не авангард человечества, они к человечеству не имеют никакого отношения, они идут против человечества...
    /.../Не правда ли, непростительная в мире людей роскошь - быть не как все и быть самим собой? Почему я Вас называю мыслителем, а не писателем, что казалось бы более логично? В современном мире утеряно представление о знании как чём-то определённом. Остались точки зрения: во всём, даже в точных науках. Чем авторитетнее человек, тем более истинна его точка зрения.../.../
    Держитесь Эдуард Вениаминович, работайте, для очень многих людей - Вы главный советчик и учитель в жизни".
    Это только часть его 14 страничного, одного из писем. Пшеничников странным образом настроен на ту же волну, что и я. Между этими ребятами, в равной пропорции раскиданными по эпохам, странам и континентам существует незримая космическая связь" - пишет он. А я и написал "Священных Монстров" об этих именно "ребятах" где в ночное кафе посадил и себя.
    Пшеничников мудрый, каракулями так выводит себе "вселенная ласкова к философам - писателям - аутсайдерам и втайне их куда больше любит, чем весь остальной сброд. /.../ она не говорит им "да", чтобы кто не услышал, но улыбается и кивает головой тихонько эдак..." Ну разве не здорово выводит каракули, а? Потому я и хожу под конвоем и улыбаюсь вселенной обратно и наклоняю голову тихонько эдак..." А Пшеничников ходит в стране хантов где вечная мерзлота разворочена бурями и экскаваторами, в руковицах. Я вижу старых хантов с курительными трубками, а у костра сидит с улыбкой Вадим Пшеничников и смотрит как ханты исполняют "танец росомахи". Ханты приехали на накрученных джипах, там северный Кувейт и Клондайк, в стране у них ведь.