Ребёнком и подростком мне приходилось много раз убегать из дома, и я всегда попадал на окраину Харькова, а современные города, как известно, окружают свалки. Там вечно что-то горело, и часть неба застил чёрный дым. Дым свалки вонял особым запахом, поскольку горели старые, непотребные вещи, заношенные человеком и измазанные, провонявшие им. Новые вещи обыкновенно горят молодо и бодро, с каким-нибудь химически ехидным, но бодрым и злым запахом. Старые же вещи - пенсионеры и инвалиды горят с усталым морщинистым запахом болезней, бактерий, клопов, тараканов, пота и труда бедной жизни, немытых телес, как будто жгут самого гнилого бедного старика...
    На свалках присутствовали и уродливые аборигены их. Мне всегда казалось, что все эти шелудивые мальчики, синие старушки и взрослые дауны-крючники на самом деле, по меньшей мере, каннибалы, а возможно имеют и худшие привычки и наклонности. О, моей юности! Там шлялись порочные грязные крошки в лохмотьях и плотоядные стариканы либо с острыми подбородками, либо вовсе без оных, всякие искореженные жизнью "едоки картофеля" и "любители абсента", которых я впоследствии с удивлением обнаружил на полотнах великих гениев авангарда... Однажды, я нашел искусственные челюсти! Сплошь и рядом валялись одиночные носки, гнилые женские трусы, презервативы, использованная кровавая вата и бинты больниц, половинки гипсовых рук и ног... Я был хороший мальчик, но бес жил у меня в ребре, я упорно убегал и ночевал черт знает где, а вовсе не на родительском стерильном диване, рядом с протестантским книжным шкафом. А символом плохих и неисправимых была свалка. А над свалкою чаще всего вздымались трубы ТЭЦ. А в небе по ночам горели три шестерки.
    Никогда не ходи, о мальчик, теми же дорогами, что и я, они обязательно приведут тебя в тюрьму, как привели меня, грешного...
    Особенность мусорных свалок моего детства и юности заключалось в том, что над ними всеми, всегда трепетали на ветру станиолевые, опарафиненные длинные ленты раскуроченных трансформаторов. Только ли дети раскурочивали, ветрового эффекта ради, трансформаторы изъятые из радио-приемников или этим занимались живые существа всякого возраста и пола, теперь уже не установишь, ясно. Но все свалки выглядели как шишковатые скальпы Горгоны-Медузы волнисто струя по ветру в одну сторону свои станиолевые волосы, уложенные на парафиновую подкладку. Станиоль и крахмальный парафин на ветру цокотали как... тут следует остановиться и подумать "как"? Приходит в голову лишь сравнение с вибрирующим авиалайнером. Чуть позднее по времени, но я еще убегал из дому и застал их, появились в ассортименте свалки и спутанные в малахольной манере магнитофонные ленты. Дело в то, что в СССР тогда наладили выпуск кассетных магнитофонов широкого потребления. Теперь к серебряным цокающим волосам на скальпах советских свалок прибавились спутанные рыжие, шуршащие.
    Ты шёл там, а вся эта растительность уносилась ветром, держалась ветром в движении. Добавьте сюда дым, вонь, бродяги, разбитые унитазы, сломанные костыли, собаки, яростно выгребающие какие-то кости, убогие останки одежды послевоенных пятнадцати лет... Мрачная картина...
    В Америке, куда я попал в 1975, в феврале, мусор оказался куда веселее. Хотя я уже окончательно тогда убежал из дому, и более убегать не было надобности, и потому на свалках я не оказывался, мусор в Нью-Йорке был виден всем и легкодоступен. Его было очень много, и к ночи его выкатывали в очень больших ёмкостях, в вагонетках целых промышленного вида, на обочины улиц. Лучший мусор, который ещё мог послужить ближнему, но уже не нужен был им самим, американцы выносили в отдельных аккуратных пакетах и помещали на край тротуара. Там обычно обнаруживалась одежда и обувь. Задавшись целью, в центре Манхэттана можно было в один вечер полностью сменить гардероб. В пакетах легко можно было найти сносную почти новую одежду и обувь.
    В феврале 1976 года, я помню, познакомился с парнем, художником по мусору, т. е. он рисовал исключительно мусор. Он был новым реалистом. Армянин из Совдепа он женился на американской армянке и снял для работы студию над кофе-шопом на Мэдисон авеню, в начале 20-х улиц. О нём и его полотнах я упоминаю мельком в "Дневнике неудачника". Армянская его фамилия где-то у меня записана, но, находясь в тюрьме, я сейчас вспомнить её не могу. Что он делал? Он собирал мусор в прозрачные пластиковые мешки и скрупулёзно рисовал эти мешки маслом. Получалось очень красиво, а так как нет в мире двух похожих пластиковых мешков с мусором, то получалось и разнообразно. Потому что представьте себе: красно-белая пачка "Марлборо", бутылка от "Кока-колы", ну там ещё предположим "Кэмпбелл суп", уже сколько цветов!.. Тут я подумал, что, возможно, его звали Рубик (т. е. Рубен), а фамилия, возможно, была Кочарян, но так как армянин Акопян - главный свидетель обвинения в моём уголовном деле по статье 205 - терроризм, по которой могут изъять из обращения лет на двадцать, то я не могу долго рассуждать об армянских фамилиях,- меня тошнит и хочется стрелять. Из-за переводчика армянина убили в Тегеране Грибоедова, из-за армян у нас, русских, вечно проблемы хотя, хотя тот парень был вроде хороший парень. Я тогда ушёл из дома на Лесингтон, у меня происходил разрыв с женой. Рубик оставил меня у себя ночевать в студии - среди полотен с мусором, а сам, взяв жену и ребёнка, ушёл ночевать к тёще. Перед уходом мы крепко выпили, и я рассказал им о моей жене, думаю, в тот вечер я их достал этой женой. "Ну, лучшие люди на свете!", - подумал я о них, когда они ушли. Они, правда, сказали мне, что грудному ребёнку вреден запах краски, потому они едут ночевать к тёще. Ночью меня разбудил... призрак. Он орал, вопил и гонял по всей студио, а потом упал на макет в углу и задёргался, хрипя. Тут я догадался, что не запах краски погнал молодую семью к тёще.
    Когда явился Рубик, я рассказал ему о призраке. Он вздохнул и взяв красно-коричневый макет за угол, откатал его с угла и обнаружил за ним ещё один макет в бурых пятнах. Оказалось, несколько месяцев назад здесь убили человека, потому рента за студию взымалась смехотворно низкая. Владелец кафе-шоп сдавал студию на Мэдисон почти задаром. Убитый, увы, вёл себя нескромно, шумно, т.е. не хотел успокоиться. Убежала даже кошка Рубика, а дитя орало и синело на глазах. Вскоре новому реалисту пришлось отказаться от студио из-за призрака. Свежеубитый и, как говорили, убитый неправедно, т.е. вины за ним никакой не было, его убили по ошибке, приняв за другого, буйствовал и жить там было невозможно. Мне в моём состоянии оставленного мужа, впрочем, море было по колено, я переживал тоже адские муки, так что мы были с ним два сапога пара, с призраком.
    Это всё сущая правда, о призраке. Эту правду может подтвердить Бахчанян, другой армянин из Нью-Йорка. Тяжёлый сюжет армяне, потому вернёмся к мусору. В доме 86 на Rue de Turenne, где я жил на крыше, в Париже мусорные баки стояли под лестницей. Однажды я обнаружил там завалы мужской одежды: костюмов, рубах и даже обрезов ткани. Оказалось, магазин под названием "Патрик Александр", помещавшийся в цокольном этаже нашего дома, делал у себя ремонт и выбросил всё ненужное. Я потом носил эти костюмы многие годы. А говорят - мусор!
    Когда я был особенно бедным, в первый год своей жизни в Париже, я выходил вечерами на рю Рамбуто и собирал там в ящиках, сложенных вдоль тратуара, порченные овощи и фрукты, листья салата, лимоны. Я написал об этом в рассказе "Великая Мать Любви". Весь фокус состоял в том, чтобы успеть подобрать отходы из этих лубяных ящиков до того, как негры в зелёных комбинезонах забросят их в гудящую мусоросборочную машину. Негры были муниципальные рабочие и зарабатывали больше чем я, писатель, потому мои отходы их не интересовали, они безжалостно убирали улицу.
    А то ещё хронологически ранее, проживая в Италии зимой с 1974 на 1975-й год, я поехал с художником-евреем в Неаполь. Над Неаполем стояло жуткое какое-то полнолунное солнце, и была в самом разгаре забастовка мусорщиков. У художника в Неаполе была выставка. А город был завален мусором до колен, а кое-где до щиколотки. Воняло карболкой, началась даже холера, но профсоюз мусорщиков не уступал. Матерясь обильно, экспансивные самцы-итальянцы выходили брезгливо из дворов, заваленных мусором, чистенькие мужчины в щёлковых рубашках и приталенных костюмчиках, чистили газеткой туфли и устремлялись в город на поиски любовных приключений. В начале 70-х Италия была ещё бедной страной, и потому итальянские мужчины были одеты с иголочки. Из грязных ужасающих дворов выходили юные Ален Делоны. Я заметил, что чем беднее страна, тем стараются одеться хорошо её мужчины. В последствии, экономически процветая, итальянцы стали походить на неряшливых американцев. Ну да, а тогда у Неаполитанского залива под вопли "О соле миа!" воняло карболкой, к туфлям прилипала гнусная слизь, и жарко цвела холера. Как вспомню Неаполь, - солнце огромно луною в небе - так запах карболки прилетает из прошлого. Ещё там вдоль моря бродили банды отвратительных цыганских детей-попрошаек. "Этот мальчик безнадёжен", - говорил мне художник, отдавая подростку, похожему на прыщавые ножницы, какие-то алюминиевые монеты, - "Его нужно было удушить во младенчестве".
    Живя в гигантских городах-мегаполисах, я постепенно перестроил свою эстетику на мегаполисный лад. Нью-Йорк и Париж воспитали у меня любовь к мусору. Как японцы (довольно вульгарно, надо сказать, они при этом ещё и бухают, как свиньи, некоторые японцы - грязные свиньи) создали культ из лицезрения цветущей "сакуры", т.е. вишни, так у меня сложился культ обожания мусора. В 1985 и 1986 годах моя подруга Наташа Медведева жила отдельно от меня на улице Святого Спасителя, впадающей в рю Святого Дени - улицы проституток. Но главное в том районе не проститутки. Это район, где шьют так называемый "Сентьер" - т.е. пояс. Там расположены тысячи швейных мастерских, именно там делают парижскую моду, фальшивую и настоящую. Не надо воображать светлые цеха Веры Павловны. Для создания великолепных парижских платьев, туфелек и прибамбасов французы употребляют нечёсаных эмигранток и эмигрантов: китаёзов, турков, арабских крупных девушек, черноглазых негритосов. Всё это воняет, смердит и трудится у раскалившихся машин в захламлённых помещениях с разваливающимися стенами. Возвращаясь от Наташи Медведевой, я любил покапаться в мешках с обрезками тканей. Иногда неловкий гастарбайтер неправильно делил штамп, и тысячи частей рукава выбрасывались на улицу. Случай сплетал эти части рукава с обрезками самых фантастических цветов и конфигураций. Всё это крепко пахло трикотажем, производством, прошедшим в Париже дождём. А я стоял и любовался с загадочной улыбкой маньяка.
    Вообще про мусор можно много чего сказать. А мусор может сказать о народе, от которого остался этот мусор. От греков остались всякие там горшки с великолепными фигурами атлетов, богов и героев, покрытые глазурью. Остались статуи с благородными, но сбитыми носами. Помню, спустившись с каменистого плато к Адриатике, дело было в 1993 году, я с отрядом сербской военной полиции попал на место стоянки французского батальона миротворцев. Миротворцы только что ушли, оставив после себя несколько свалок. Наиболее заметной частью каждой свалки были бутылки из-под французского вина. Ну скажем нижнего среднего качества вина. Преобладали бутылки с этикетками "Blanc du Rhone" - известное среднее красное вино. Банки из-под консерв преобладали рыбные, а среди рыбных банки из-под макрели. А ещё очень значительным элементом свалок были дешёвые карманного формата книжонки о войне. На обложках мускулистые супермены сжимали в руках сверхнавороченные автоматы, больше похожие на оружие из "Звёздных войн". Книжечки разбухли от дождей, и порою слипались друг с другом, в чудовищные скульптурные комки папье-маше. Впрочем, папье-маше и означает жёваная бумага. В этих мусорных горах отходов высокоразвитой цивилизации я нашёл и немало открыток и даже писем и фотографий. Объяснялось жестокосердие французских солдат просто: с этого места их эвакуировали поспешно, на вертолётах. Всё лишнее приказали выбросить. Они оставили даже боеприпасы. Тут уж не до открыток. Я помню, набрав себе открыток и писем, долго потом читал их, разлепляя и высушивая. Так как я любопытствую.
    Когда я жил в Красноярске на улице Горького за несколько месяцев перед арестом, влево в окне там были видны три огромных мусорных контейнера. Так от них кормились множество голубей, ворон, собак и человеков. Люди подходили к проблеме толково, работала бригада с рюкзаками и крючьями. У них процветала специализация: отдельно бутылки, отдельно бумага и кости, и металл, и отдельно пищевые отходы. Стояли жуткие, впрочем, обычные сибирские морозы. На всю эту обильную жизнедеятельность можно было смотреть часами. Что мы с Крошечной Настей и делали из окна кухни. Вороны атаковали голубей, бригада человеков отколотила чужого нищего, запустившего руки в резервуар жизни. Красноярская свалка во дворе обслуживала целое каре пятиэтажных домов. По причине морозов она не воняла.